Мне всегда интересовал История Карфагена . Наше незнакомство с географическими заслугами финикийцев на западе, в землях по ту сторону столбов Мелькарта, проявляется, главным образом, в невозможности точно отделить открытия народа из метрополии от открытий карфагенян, их значительно более сильной колонии. Об их древнейшей жизни мы ничего не знаем, потому что даже раскопки, продолжающийся долгие годы на почве Карфагена, кроме двух досок с начертанием доходов храма, дали только бессодержательные отрывки из римской эпохи. Поэтому наши достоверные известия датируются только с того времени, когда впервые пунический и греческий мир приходят в столкновение на Средиземном море, в его средине, в Сицилии и на южном берегу Франции. Это произошло в начале 7-го века, т. е. тогда, когда финикийское государство, после борьбы. продолжавшейся в течение целых столетий, уступило место деятельному, сильному эллинскому миру, в особенности, в восточном углу Средиземного моря. Вместе с этим отпадает возможность разграничить в этот древний период географические заслуги одних от других; вопрос о том, финикийцы или пунийцы вывозили олово и янтарь, остается открытым, тем более, что последние никогда не уступали своим сирийским родоначальникам в морской деятельности.

История  Карфагена нам становится ясной только со времени соприкосновения с Грецией по двум причинам; прежде всего, оттесненные сначала на восток Средиземного моря, финикийцы отступают теперь совершенно; затем дошли до нас через посредство греческих хроник некоторые даты важнейших географических успехов пунийцев.

Самая значительная их заслуга — экспедиция Ганнона, который в 470 г. до Р. X. был послан из Карфагена с 60 карфагенскими пентеконтерами (50 весельные галеры) основывать новые колонии на западном берегу Африки, за колоннами Мелькарта, а находящихся там привести с собой назад. Он, будто бы, и привез на своих кораблях 30 тысяч либо-финикийских выходцев. По возвращению, Ганнон, согласно тогдашнему обычаю, поставил в храме Кроноса доску с описанием путешествия „вокруг света” (Регирииз) на пуническом языке. Дошедший до нас греческий текст имеет претензию быть его переводом. По общему теперь мнению, Ганнон должен был через Сенегал до- ехать до Сиерра Леоне, а не внутрь Гвинейского залива, как думали прежде. Его наблюдения достаточно интересны и подтверждаются в некоторых отношениях современной этнографией этой области. Высадивших колонистов в северной части западного берега Марокко, Ганнон отправился на дальнейшие разведки на юге. Плывя вдоль песчаных берегов Сахары, жители которой вскоре уже перестали понимать его переводчиков-варваров,. он остановился сперва в нынешнем Риодо Уро, затем доехал до Крокодиловой реки (Сенегал) и после одной еще высадки в Орте-Церне, на расстоянии таком же от столбов Мелькарта, как от них до Карфагена, по мнению Ганнона, мимо Зеленого мыса достиг берега Верхней Гвинеи. 16 дней плыл он по ее берегам, не видя днем ничего, кроме леса, а ночью—много пылающих огней и слыша резкие звуки дудок, кимвалов и литавр. Страх заставил мореплавателей идти дальше; они миновали страну Еимиамата. Целые потоки огня вливались оттуда в море, к берегу нельзя было приблизиться из-за жары.

Четыре ночи под ряд продолжалось это зрелище, особенно поразившее Ганнона при его приближении к горе, названной им колесницей богов, с вершины которой огонь достигал, казалось, звезд. Теперь эту гору отождествляют с горой Сагрес на берегу Сиерра-Леоне. Еще три дня продолжалось плавание до залива с островом, замечательным тем, что он заключал в средине озеро, а на нем опять остров. Последний был полон шимпанзе, которых Ганнон называл горнллами; из них мореходы взяли с собой трех самок, но должны были убит, так как они кусались и царапались. Их шкуры висели, еще во времена Сципиона, в храме Мелькарта в Карфагене.

Путешествие Ганнона окончилось этой интересной охотой по причинам, которые он не приводит, но, вероятно, вследствие недостатка в съестных припасах или по причине каких-нибудь морских затруднений. Подобно экспедиции египетских владык Санхкары и Хаджепсут в страну богов Пунт, экспедиция Ганона доказывает одно и то же, а именно, что основная черта всех народов Африки, на ряду с огромной подвижностью отдельных лиц или даже отдельного племени, это — железный консерватизм. Те же потоки пламени, которые 2000 лет тому назад напугали карфагенских  мореплавателей, еще и теперь льются с этих гор; это не что иное, как ночное зарево лесных и степных пожаров, которыми пользуются земледельческие племена этой страны для устройства просек и удобрения полей. Шум и звуки литавр, кимвалов и дудок еще не теперь составляют принадлежность ночной жизни негров, так что этнографическое описание без упоминания об этом было бы неполным.

Гораздо менее знаем мы о путешествии другого карфагенянина—Гимилькона. По Плинию и Фесту Авиену, Гимнлькон, одновременно с Ганноном, отправился через столпы Мелькарта на север. Четыре месяца был он в пути, но густые водоросли, ил, темнота и страшные морские чудовища сломили бодрость экипажа; кроме того, море по направлению на запад представлялось необозримым; казалось, что никому не проникнуть в эту даль, где не встретишь ни попутного ветерка, ни путеводной звезды, и где туман и тьма даже днем окутывают неподвижные воды. Эти морские сказки, усердно и намеренно распускавшийся карфагенянами с целью напугать легковерных, быстро распространялись по всему Средиземному морю; это нужно иметь в виду при обсуждении отношения позднейших времен к Атлантическому океану.

На материке Африки карфагеняне почти не расширили своих политических владений, зато принесли несомненную пользу исследованию Европы. Прежде всего, открытие Иберийского полуострова—всецело их дело. Подобным же образом, великий поход Ганнибала через Пиренеи, Галлию и Альпы в 218 г. до Р. X. расчистил римлянам путь в эту страну. Он впервые обратил внимание людей на горные страны и таким образом наметил новую область для исследования, которая оставалась неизученной дольше, чем самые отдаленные земли. Простор низменностей прежде всего направил человека на исследование в горизонтальном направлении, вертикальное же обратило на себя их внимание гораздо позже . История Карфагена всегда была таинственна и интересна .

История евреев очень интересна и таинственна . Последние десятилетие девятнадцатого века с их богатейшими раскопками в Месопотамии и Египте ни для одного из народов передней Азии не имели такого решающего значения, как для избранного Богом. Конечно, еще и теперь несомненно, что Палестина была матерью всех религий современного цивилизованного человечества, так же как основы наших художественных и философских взглядов восходят до Аттики и Афин; несмотря на это, клинообразные надписи и египтология бесповоротно доказали, что ни Сирию, как целое, ни Палестину в частности нельзя рассматривать, как очаг собственной, самостоятельно развившейся культуры; они обе скорее являются областями, которые подверглись очень сильно, хотя и не в одинаковой мере, влиянию двух значительных культурных центров на юго-западе и востоке. И если судить по устройству поверхности всей передней Азии, это и не могло быть иначе: Вавилон и Ассирия на востоке имеют естественной и трудно проходимой границей крутой хребет, отделяющий Иранское плоскогорье от Месопотамской равнины. Они оба никогда не переходили через этот хребет, к тому же занятый сильным и воинственным народом, но скорее имели естественную возможность распространяться на гораздо более доступной стороне к западу, к Средиземному морю. Уже в начале третьего тысячелетия, как мы видели выше, вавилонские владыки ездили по восточной части этого моря. Для Египта естественную границу на западе составляла Ливийская пустыня, на юге враждебные нубийские племена, и только с северо-востока, вдоль узкого побережья, образуемого Палестиной и Сирией, представлялась возможность проникнуть через границы Нильской долины, тем более, что на востоке сирийско-аравийская пустыня сама по себе не позволяла проникать в широкие низменности Аравийского полуострова.

      Таким образом, Палестина была естественным пунктом встречи вавилонской и египетской культур; обе они следовали по пятам военных предприятий вавилонян и египтян. Но в то время, как несколько десятков лет тому назад можно было утверждать, что влияние Египта на иудейство и развитие его культуры было больше, теперешние находки в Месопотамии приводят к противоположному заключению: влияние вавилонской культуры не только старше и продолжительнее, но и гораздо глубже проникает в народность и поэтому для нас гораздо заметнее.

        Теперь мы совершенно ясно видим, что рассказ о сотворении земли и о потопе, история рая и патриархов заимствованы евреями от вавилонян во всех их существенных частях, и что, вообще, многие черты их народной жизни и выражений свидетельствуют более о заимствовании с востока, чем о самостоятельном их развитии.

    Для географических познаний евреев имеет весьма важное значение их зависимость от чужих стран. Они всегда были небольшим народом, владения которого едва достигали величины одной прусской провинции, и который, кроме того, не предпринимал далеких походов с завоевательными целями и не вел торговли. Откуда могли при таких обстоятельствах явиться собственные географические знания? С оживлением египтологии, в начале 19 в., выяснилось очень скоро, что, по крайней мере, для области, лежавшей на юг от Палестины, географические сведение египтян послужили основанием иудейскому землеведению. Теперь, после открытия вавилоно-ассирийских источников, очевидно, что для севера и востока сравнительно большая известность есть результат долгих и частых сношений с месопотамскими царствами. В целом географический кругозор иудеев представляет соединенные знания египтян и вавилонян. К нему примешивается, понятным образом, значительная часть сведений финикийских; в те времена, когда Вавилон и Ассирия, с одной стороны, Египет с другой, были слабы в политическом отношении, а потому не могли нападать на соседние области, именно, между 1 и 2 веком до Р. X., не только Израиль был сравнительно крепок и могуществен, но также и финикийцы достигли наивысшего предела своего географического кругозора.

Неминуемым последствием постоянных сношений между обоими народами было некоторое расширение географического кругозора у евреев . Исследование, в частности, пределов этого кругозора облегчается само собой, при взгляде на внешнюю зависимость, являющееся во всех существенных пунктах. На севере, по указаниям известного списка народов (кн. Бытия, 10 гл.), заключающего большую часть географо-этнографических знаний иудеев в сокращенной форме, граница идет через Каппадокию, Армению и западный Иран; гомерцы отождествляются теперь с киммерийцами, между 670 и 660 г. наводнившими Малую Азию; мадаи — с мидийцами, упоминаемыми впервые на ассирийских надписях в 836 г.; тубаль и мезех встречаются на ассирийских надписях также вместе, по указанию английскаго ассириолога А. К. Сайса. Они жили в юго-восточной Каппадокип и Армении. Библейские ашкеназы известные также ассирийцам ашкузы — в восточной Армении и западном Иране; это — геродотовские скифы. Также и на востоке граница географического кругозора евреев совпадает с ассирийско-вавилонским; дальше Элама она также не идет.

Дело обстоит иначе с народами, известными иудеям на юге,—здесь их наставниками являются Египет и отчасти финикийцы. В долине Нила знакомство с нижним и верхним Египтом доходит до важного в истории Египта царства Напата в верхней Нубии, включает также важную поставщицу благовоний для Египта, страну Пунт, у берегов Красного моря, западнее Нила также Ливию. За границы египетского и ассирийско-вавилонского кругозора идет знакомство с отношениями народов в южной Аравии; здесь, быть может, посредниками были финикийцы; с другой стороны, нельзя забывать постоянного стремления еврейских правителей, начиная с царя Давида, получить доступ к Красному морю. Гавань Эдеон Гебер, на северном крае бухты Акабы, принадлежала им с 10 века, положим с перерывами, по крайней мере до царя Иосафата; известные „Офирския плавания” представляют начало направленных к морю стремлений. Что понимали сами иудеи под именем Офир, так же трудно теперь определить, как и положение Таршиша. В течение последнего столетия о нем составилась громадная литература; его помещали на Малакке, на с.-з. берегу передней Азии, в Персидском заливе, на Софальском берегу южной Африки, но не пришли к общему выводу. Еще и теперь остается открытым вопрос, в каком направлении на Индийском океане дальше всего заходил географический горизонт евреев. Относительно лежавшего на нижнем течении Гвадалквивира Таршиша нельзя уничтожить всех сомнений об его географическом положении, но, кажется, что он был знаком им скорее по имени, так как евреи не принимали участия в финикийских плаваниях по Средиземному морю. Расширять их кругозор за восточную часть Средиземного моря кажется слишком смелым, принимая особенно во внимание, что и на нем им только были известны Кипр и ионийские греки. Последние носили название „Яван”, одно- временно применявшееся и к Кипру, называвшемуся также Киттим от финикийской колонии Китион, теперь Ларнака. Как остров Явана, или остров Ионян, Кипр, впрочем, является и на ассирийских памятниках. Этим заканчивается круг иудейского мира. Его справедливо можно признать очень обширным и заключающим в себе длинный ряд народностей; привести их в порядок смогли семиты, заботившиеся только о генеологических отношениях, при отсутствии в древности всяких антропологических и этнографических вспомогательных средств.

Проведенное в списке народов разделение человечества на три группы, названные по именам сыновей Ноя — Сима, Хама и Иафета — результат этих стараний. Как первая попытка разделения на расы, оно представляет высокий научный интерес; но оно оригинально, по сравнению с нынешним научным подразделением, в том отношении, что оно, хотя лишь отчасти, предпочитает руководиться географическим расположением. Так, список соединяет несемитических эламитов с семитическими ассирийцами; тесно связанных по языку с евреями финикийцев он соединяет с хамитами-египтянами, также хананеян он причисляет к хамитам, распределившимся только на юге. В первом случае из всего того, что мы знаем относительно эламитов, это ошибка, в которой виновны прежде всего отдаленность их и недостаток непосредственных сношений; два же других сопоставления не только не составляют заблуждения, но представляют успех в этнографической области: как показали новые исследования, самые древние, доисторического периода финикийцы и хананеяне принадлежат к хамитической группе. Только многократное присоединение чуждых элементов сделало их семитическими.

По отношению к географическим знаниям персов и их стремлениям, направленные на расширение их географического горизонта, мы находимся в таком же положении. 0 времени до Дария (521—485 до Р. X.) мы судим только на основании предположений и сопоставлений; относительно позднейшего времени мы, напротив, черпаем все сведения о могущественном государстве на востоке, не из местных, но из греческих источников. Вследствие этих двух обстоятельств, мы совершенно не осведомлены о том, были ли знакомы персы с дальним востоком, а об их географических заслугах на западе мы судим с точки зрения греков.

Восток Ирана остается неизвестным вплоть до Александра Великого. Мы можем только предполагать, что господство Кира (550 — 530) простиралось до Яксарта (Сыр-Дарья) и Гедрозии (Белуджистана); даже смерть его на восточной границе его царства, по ту сторону Яксарта, не проливает света на эту область диких народов. И во времена Дария было не лучше. Мы знаем, что он, разбившие восставших внутри и на границах государства против его насильственного вступления на трон, выступил в поход для расширения границ, сперва на восток. Дарий, как известно, в центре своего государства, на главной дороге из Вавилона в Экбатану через хребет Загра, высоко над дорогой велел вырезать в скале Багистана надпись, которая на персидском, сузском и вавилонском языках сообщила его подданным и далекому будущему, как он достиг господства и успокоил мятежное царство. В этой надписи, сделанной еще до похода на восток, не говорится об Индии; напротив, упоминание об ней находим в одной надписи из Персеполя и в надгробной эпитафии Дария , где об Индии говорится, как об одной из провинций. Следующий, находящийся для нас под сомнением факт, это — знаменитый поход его против скиеов (515), кочевых племен юговосточной Европы, описанный у Геродота. Дарий с 700 т. войска перешел по мосту через Босфор, подчинил себе Еракию и Македонию, чтобы таким же образом переправиться через Дунай. Притворным бегством скиеы завлекали его все глубже в незнакомые страны до самой Волги. Только с потерей 80 т. человек, Дарий мог с большим трудом возвратиться назад к Дунаю. Для греков скиеский поход был своего рода огромной научной экспедицией, так как их географические сведения не шли нигде дальние побережья Черного моря. Персы же, напротив, как думает Гуго Винклер, были лучше знакомы с театром военных действий, так как Дарий не любил бросаться в рискованные предприятия. Во всяком случае, нельзя было проглядеть из Суз огромных пространств между Дунаем, Кавказом и Волгой. Таким образом, на глазах у европейцев их собственная часть материка была открыта варварскими народами. Что предпринимали персы на географической почве, кроме индийского и скиеского походов, также рассказано Геродотом, но к этому нужно относиться с большой осторожностью.

По одному рассказу Геродота, Дарий имел намерение установить течение и истоки Инда, в котором только одном, кроме Нила, скрываются крокодилы. Для этой цели он послал доверенных людей, в том числе Скилака из Карианды, проехать по Инду на восток до моря, а затем ехать по нем на запад; через 30 месяцев они достигли Краснаго моря и места, откуда фараон Нехо послал финикийцев объехать кругом Африку.

В другом рассказе повествуется о путешествии знатного перса Сатаспы, который был присужден к смертной казни , но, благодаря своей матери, одной из сестер Дария, был помилован Ксерксом, под условием, чтобы он объехал кругом Африки. Сатаспа поехал в Египет, а оттуда на наемном корабле по Средиземному морю, через Геркулесовы Столбы, на юг в Атлантический океан. По Геродоту, он проплавал много месяцев и, наконец, встретил племя маленьких людей, убежавших в глубь страны при высадке чужестранцев. Здесь плаванье окончилось, и Сатаспа должен был возвратиться, так как, по его сообщению, свойство моря мешало движению корабля. В отечестве он был посажен за это на кол.

История Мира

Восточнее Вавилона, на западном склоне Иранского плоскогорья, в течение всех древних веков существовало государство,—о нем говорится в Библии, в особенности, в книге Бытия, глава 14, в рассказе о битве эламитского царя Кедор-Лаомера и его союзников с царями Содома и Гоморры, об уводе Лота, смелом освобождены его Авраамом, — которое удалось узнать ближе из клинообразных надписей и успешных раскопок в Месопотамии и в самой стране; царство это — Элам. Для нас оно интересно постольку, поскольку ему, вследствие его положения, суждено было служить связующим звеном между сирийско-месопотамским культурным кругом народов и Индией, следовательно, принимая во внимание весь тогдашний древний мир, — между западом и востоком. Представим себе ту значительную роль, которую играл этот восток в развитии всей нашей культуры с эпохи Александра Великого до наших дней; уже финикийцы, а позже римляне, арабы и персы стремились войти с ним в сношения, а весь конец средних веков обращал свои взоры на восток; наконец, новые века начинаются с того момента, когда по обоим направлениям вокруг земного шара найден был путь к этому востоку. Вспомним, что теперь все более и более центр тяжести истории человечества склоняется к восточной стороне древнего мира. Все это невольно наводит нас на вопрос, нет ли возможности открыть гораздо более ранние соотношения между двумя столь далеко лежащими друг от друга культурными центрами. Судя по положению вещей, мы можем найти это соотношение только при помощи Элама, обстоятельство вполне достаточное, чтобы направить силы всех культурных народов на исследование их самых ранних первоисточников. Теперь мы находимся, к сожалению, только в начале такого исследования, но уже некоторые твердо установленные факты позволяют вывести довольно важные заключения. Во-первых, как кажется, можно заключить, что деятельность эламитов была преимущественно отрицательного характера.

Это был полуварварский народ, заимствовавший очень многое у вавилонян в области письмен, архитектуры и искусства, но, на ряду с этим, все время враждовавший с большим соседним государством и, конечно, заинтересованный в том, чтобы всеми силами мешать вавилонянам проникать через свою страну на восток. Аналогию и по времени, и его месту представляют негритянские племена в Камеруне (запад. Африка), которые от встречи с европейцами многое у них позаимствовали, но в течение столетий, по выдержанной строго системе, сумели мешать жившим за ними племенам вступать в непосредственные сношения с европейцами. Только нынешним колониальным государствам удалось в течение последнего века прорвать этот железные пояс.

Что и в Эламе дело обстояло не иначе, за это говорит тот факт, что ассирийский царь Сальманассар II, как покровитель Вавилона в 9 в., получил дары из Бактрии и Индии, а именно, двугорбых верблюдов и слонов. Винклер объясняет это слабостью Элама, которым названные страны пользовались, как посредником, чтобы завязать сношения с владыками Вавилона. Попытка эта осталась единичной, так как усиление Элама снова прервало эти сношения; они возобновились только через три столетия, благодаря содействию могущественного персидского государства. Итак, до этого момента мы должны рассматривать Элам, как крайнюю границу месопотамского кругозора. Соответствует ли этот вывод действительности, окончательно установится только с открытием большого количества эламитских древностей.

История Мира

Как древневавилонское государство было оттеснено от Индийского океана, так точно не могло оно сохранить и Средиземного моря, от которого было отделено Ассирией, более сильной в военном, географическом и политическом отношениях. В том же 11 веке до Р. X., когда последний вавилонский царь Набугудоносор I присматривался к восточной части Средиземного моря, ассирийский царь Тиглат Пилезер I выехал из Аррада в то же море на охоту за морскими зверями. Уже почти за два столетия до этого, его предшественники стали высылать излишек своего народонаселения в качестве колонистов в Армению. Факт этот интересен и в историко-экономическом, и в географическом отношениях. Как и многие другие преждевременные попытки колонизации, так и эта была не совсем удачна; на целые столетия теряли из виду переселенцев; и когда их нашел опять в 860 году Ассурназирпал, они оказались очень отставшими в культурном отношении.

Одним из лучших плодов немецких исследований Азии и служат открытые в последнее время в большом количестве надписи этого периода, распределенные по Армении и Каппадокии.

В общем, географический кругозор ассирийцев не был значительно шире вавилонского. Именно, в 8 веке Тиглат Пилезер III проник в Аравию до Геджаса; в начале 7 века войска Асаргаддона прошли через западную Аравию (Мелуха) и восточную (Емама), но то же самое сделали, за 150 лет до этого, войска Саргона и Нарам-Сина. Новым представляется у Асаргадцона величественная, конечно, по тому времени, мысль, занявшие юго-западную Аравию, упрочить за собой господство над торговым путем, который, после оттеснения во втором тысячелетии вавилонян от Персидского залива, вел из Индии через Йемен  Чермное море в Египет и страны, лежащие у Средиземного моря.

Это был предвестник длинного ряда стремлений, направленных к одной цели в течение средних и новых веков, начиная с попыток восточных римлян упрочиться на Красном море, и кончая занятием Аденав 1839 г. и Египта в 1882 году англичанами. Впервые ассирийцы обратили взоры на новый мир, индо-германский, наседавший на них с востока, но это, по сравнению с существенными приобретениями вавилонян, вряд ли могло иметь существенное значение. Одно только обстоятельство дает совершенно новый вклад в географию месопотамского культурного круга народов, это — происшедшее в конце 8 века соприкосновение ассирийцев с греческим миром. В то самое время, когда Саргон младший, по взятии Вавилона в завоевании значительной части Армении и Каппадокии, находился на вершине своего могущества, семь греческих правителей городов на Кипре послали ему подарки. Впиклер пишет, что это были правители западной части острова, искавшие помощи Ассирии для изгнания финикийцев из восточной части Кипра.

История Мира

То, что мы теперь называем вавилонянами, есть термин не этнографический, а исторический; мы обозначаем им ту смесь многих народностей и народов, которые одни после других, а иногда и одновременно проникали из степей и пустынь Аравии и западного края Иранского плоскогорья в долину южной Месопотамии, чтобы, как это во все времена и повсеместно случалось в истории человечества, где варвары смешивались с культурными народностями, принять высшие формы жизни нового отечества и приобщиться к новой культуре. На основании археологических находок, особенно последних лет, с их сокровищами по части клинообразных письмен, мы можем вполне уверенно утверждать, что подобные слияния народов не только часто повторялись, но что они случались именно в те времена, на которые мы теперь смотрим через вуаль доисторических времен; там, где нам удается проникнуть за эту завесу при помощи надписей,в 4-ом тысячелетии до нашего летосчисления, являются перед нами не изобретатели этого письма, шумеры, но их семитические, прибывшие извне наследники, которые заботились о сохранении их языка в качестве священного языка для культа, как заботились в этом отношении о латинском языке в средние и новые века.

Это всеобщее стремление в неизменность северного края Персидского залива, даже в такое раннее время, становится объяснимым , если обратить внимание на противоположность между роскошью ее природы и бедностью окружающих стран: последние голы, бесплодны и могут прокормить только очень ограниченное население, тогда как северная низменность хорошо орошена, плодоносна и, при разумном пользовании, неистощима по производительной способности почвы. Вавилон при таких условиях должен был действовать как магнит, притягательная сила которого увеличивалась по мере того, как росли его богатство и блеск его культуры. И, действительно, эта притягательная сила в течение более чем 3-тысячелетнего его существования все усиливалась; после семитических племен , ближайших к Аравии, являются элементы с Иранского плоскогория, после них ассирийцы с севера Месопотамии; за ними следует широкая индогерманская волна мидян, киммерийцев и персов с востока, наконец, вторжение Александра с его греками с запада. Значительное расширение кругозора вавилонин, которое производили эти вторжения, обрисовывает только одну сторону их географической деятельности; для полноты картины нужно принять во внимание их собственные странствования за пределы своей низменности—которые указывают на сознательное стремление к географическим исследованиям. Государство, стоявшее на такой высокой ступени развития, как Вавилон, не могло, понятно, существовать, не привлекая к себе соседних народов то путем военного завоевания, то мирного; высокие культуры никогда не основываются на узком фундаменте. С удивлением мы узнаем поэтому от исследователей клинообразных письмен, что около 3000 г. до Р. X. Саргон и его сын Нарам-Син распространили свою власть на весь Вавилон с Месопотамией, на Сирию и Палестину, так что Саргон выезжал в Средиземное море, где на острове Кипре можно проследить следы вавилонского влияния в самые древние времена. Современник его, царь Гудеа из Лагаша доставал дерево с Аманских гор в заливе Александретты, а камень для своих статуй из восточной Аравии. Эти факты, сообщенные самим Гудеей, прежде всего свидетельствуют о мирных сношениях в то, по нашему мнению, воинственное время; одновременно упомянутые местности можно считать, по крайней мере, внутренней границей географического кругозора. Аравия на западе называется Мелуха, а на востоке—Макан, или Маган. По мнению Гуго Винклера, которому мы здесь следуем, Аравийский полуостров был более доступен древним вавилонянам, чем позднее ассирийцам и даже нам.

Для определения самых древних границ того, что было известно или, точнее, открыто на юге, востоке и севере от Вавилона, недостает источников. Элам, Анцани Сури, т. е. круто спускающийся к Месопотамии край Ирано-армянскаго плоскогорья, от восточного берега Персидского залива до нынешней северной Сирии, вели постоянную борьбу с Вавилоном, следовательно, были вполне знакомы с вавилонской культурой и, в свою очередь, были известны ему. За эту полосу географические сведения, по видимому, в древнейшие времена заходили только местами; теперешней Армении соответствует название Гуциум; все, лежащее от нее на восток, определяется словом Умман-Манда, или Орд Манда, — собирательным именем, с которым вавилоняне соединяли понятие дикого некультурного состояния, и которым они в течение своей 3000-летней истории называли самые различные расы и племена, а потом мидян и персов. Неопределенность названия доказывает, что на северо-востоке с Умман-Манда знания достигли крайнего предела; в Малой Азии хатти и гетиты, на востоке позднейшей Канпадокии, были последними известными народами. Напротив, название Западная страна для северной Палестины—древнее. Сомнительным кажется существование в древнейшее время судоходства в Персидском заливе. Винклер допускает его на основании нахождения клинообразных надписей на острове Дильмуне, теперешнем Барейн. Как далеко они заходили, невозможно определить.

В общем, вавилоняне четвертого тысячелетия од христианской эры обладали довольно обширным географическим кругозором, выходящим более или менее далеко по всем направлениям за пределы долины Евфрата и Тигра. Эти границы в течение следующих  2 ¹/₂ тысячелетий незначительно подвинулись вперед: в одном месте они  несколько суживались, в другом несколько расширялись. Удивительно, что сведения о Персидском заливе, по видимому, очень рано и на долго исчезают; о Персидском заливе очень долго совсем не упоминается. Название острова Дильмуна упоминается последний раз в конце 8 века до Р. X. Одной из причин удаления от моря было возникновение самостоятельного государства при истоке Евфрата и Тигра, обозначаемого как „Морская страна”; какие еще были причины, нам неизвестно. Утрата на юге уравновешивается расширением географических знаний на западе и севере; об этом нам дают достаточные сведения знаменитые письма Тель-Амарна,—300 глиняных дощечек, покрытых клинообразным письмом,—найденныя зимой 1887— 88 года в среднем Египте. Оние содержат переписку царей передней Азии и сирийско-палестинских вассалов с фараонами Аменофисом III и IV, а также несколько писем последних; эти памятники дают сведения не только из истории передней Азии 15-го века до Р. X., но и тем самым, что написаны клинообразным письмом, свидетельствуют, что вся огромная область между Эламом на востоке, Ливийской пустыней на западе и Арменией на севере представляла собой в те времена один общий культурный круг; в этом последнем господствовали клинообразные письмена и вавилонский язык, как общее средство понимания друг друга.

История Мира